Krajn (krajn) wrote,
Krajn
krajn

Category:

Про войну

 
И повязали друг друга ремнями, аккуратно повязали, а последнего Федот Евграфыч лично связал и заплакал. Слезы текли по грязному, небритому лицу, он трясся в ознобе, и смеялся сквозь эти слезы, и кричал:

— Что, взяли?.. Взяли, да?.. Пять девчат, пять девочек было всего, всего пятеро!.. А не прошли вы, никуда не прошли и сдохнете здесь, все сдохнете!.. Лично каждого убью, лично, даже если начальство помилует! А там пусть судят меня! Пусть судят!..

А рука ныла, так ныла, что горело все в нем и мысли путались. И потому он особо боялся сознание потерять и цеплялся за него, из последних силенок цеплялся...

Тот, последний путь он уже никогда не мог вспомнить. Колыхались впереди немецкие спины, болтались из стороны в сторону, потому что шатало Васкова, будто в доску пьяного. И ничего он не видел, кроме этих четырех спин, и об одном только думал: успеть выстрелить, если сознание потеряет. А оно на последней паутинке висело, и боль такая во всем теле горела, что рычал он от боли той. Рычал и плакал: обессилел, видно, вконец.

И лишь тогда он сознанию своему оборваться разрешил, когда окликнули их и когда понял он, что навстречу идут свои. Русские...


Вы думаете, этот текст про войну?
Нет.
Этот текст "про войну". Я в своем детстве играл в такую "в войну", успел.

Вот текст про войну.
У кого сил достаточно - почитайте под катом. У кого мало - не надо.
Поминать никогда не поздно.


Я прибыл из медсанбата досрочно, чтоб не угодить в эвакуацию и оттуда в
другую часть -- одна, кстати, из главных причин, по которой бойцы и
командиры, недолечиваясь, покидали медсанбаты, а не из-за какой-то там
особой доблести. Мало пользы от больных людей на передовой. Я прибыл еще не
совсем здоровым, тяжелой работой меня на первых порах не неволили, но многих
бойцов у нас повыбили на плацдарме, ребятам было тяжело, и я по доброй воле
стал подменять ночами дежурных телефонистов, понимая, что с артиллерийской
разведкой покончено и мне надо куда-то пристраиваться -- так сам себе и
определил я место, сделался связистом и тянул "свою линию" до следующей
осени, до польского городка Дуклы, где меня и стукнуло еще раз, как
оказалось, последний.

Наголодавшиеся на Букринском плацдарме бойцы получили разом за все
проведенные за Днепром дни паек -- вышло по пол-литра водки на брата, по
нескольку буханок хлеба, много табаку, сахару, каши.
Наевшись от пуза, выпив водочки, смертельно усталые солдаты спали
вповалку в кузове полуторки, корчась, стеная -- судорогой сводило ссохшиеся
желудки.
Им нужна была вода, много воды.
Я взял связку котелков и отправился искать воду.
Днепр остался уже далеко позади, деревень никаких поблизости не было, и
вода оказалась лишь в колодце лесного кордона. Возле кордона собралась толпа
военных. Отломив дужку, двое вояк рвали друг у дружки котелок, расплескавши
драгоценную воду. Хозяин кордона, степенный пожилой украинец, осуждающе
качал головой, крутя за ручку бревно, на которое медленно наматывалась
влажная цепь, изъеденная водою. Подняв бадью, он осторожно начал разливать
белесую жижу. Я уже привык к здешним местам -- это остатняя, донная вода, в
колодце скоро сделается сухо, и, пользуясь тем, что на лице моем еще была
повязка, -- пробился вперед и, когда толпа передо мною неохотно
расступилась, коротко сказал: "Для раненых". Босой, но в форменном картузе и
выгоревшем френче лесничий налил мне два полных котелка, приподнял бадью:
"Другим тэж трэба..."
Народ к колодцу налил и валил. Двое дравшихся вояк завершили сраженье.
Кособокий ефрейтор, одетый в мешковато на нем сидящий, застиранный
комбинезон, замаранный спереду ржавчиной крови, вырвал-таки котелок,
заглянул в него и выплеснул остатки воды в рожу супротивнику: "Умойся,
зараза!" Слизывая мокро с грязных губ, тот ошарашенно соображал, что ему
делать: настигать ефрейтора и схватиться с ним по новой или же становиться в
очередь с хвоста?
-- Браток! -- глянув мимоходом в мои котелки, пристроился ко мне
ефрейтор, вытирая расцарапанное лицо рукавом. -- Раненым... по глотку,
умирают... -- и указал в глубь сосняков. -- Тут, совсем близко. Брато-ок...
Вижу, сам ранен был...

Я свернул за ефрейтором. В глуби леса мы обнаружили стоящий под большой
самосевной сосной "студебеккер" с прожженным и порванным брезентом,
обнажившим ребра натяжных дуг. Ефрейтор проворно залез в кузов -- оттуда
слышались стоны, плач, тянулась алой живицей загустелая кровь, достигала
колеса и свивалась в резьбе резины, четко прорисовывая красными ободками
ромбики, выбоины и щербины. Желтый песок под машиной и в кореньях сосны
потемнел, роились мухи, липла к машине тля, сажа, паутина, летучий пух
кипрея, и все наговаривала в сосняках птичка: "В Киеве бар-ррдак! В Киеве
бар-ррдак!", издали, должно быть, с передвижной радиостанции, доносилось:
"Мы немцев побьем, опять запоем! И-и-и-и пес-ню домой пр-р-ринесе-о-о-ом!"

На просеке поднялся шум, грохот, хохот, хлопки выстрелов, послышался
властный окрик: "Отставить!" Это в который раз выносит к машинам
затравленного зайца -- ребята веселятся, пугая и без того полумертвую от
страха зверушку.
Я подал солдату полный котелок. В машине началось шевеленье, стоны и
крики сделались громче, и никак не мог я оторвать взгляда от скользящей по
колесу красной струнки.
-- Браток! -- перевесившись через борт, обескураженно и с мольбой на
меня смотрел ефрейтор. -- Пособи. ЧЕ сделаш. Сами, может, эдак же ни
седня-завтре...
Боясь расплескать воду из оставшегося у меня котелка, я ступил ботинком
на клейкое колесо, взгромоздился на борт "студебеккера" и засел на нем
верхом, не зная, куда поставить ногу. Кузов был забит ранеными. У кабины на
канистре сидела вымазанная кровью, будто клоун краской, молоденькая
санитарка с сумкой через плечо. На коленях она держала голову танкиста,
замотанного с лицом, с волосами и шеей в бинты. Желтая мазь, похожая на
солидол, проступала сквозь бинты. Из-под разорванного на груди, прожженного
во многих местах комбинезона выставлялся новенький погон с двумя просветами,
алел уголок яркой ленточки "Красного Знамени", выше золотился гвардейский
значок. Тонкий, жалобный крик, переходящий в сип и клекот, доносился из
толщи бинтов. Санитарка немигающими глазами смотрела на меня, на ефрейтора,
моля нас взглядом о помощи, избавлении от беды. Ефрейтор не поспешил к ней,
он приподнял лежащего у борта обожженного бедолагу, завернутого в
плащ-палатку, потому что одежду и белье с него сорвали, макнув пальцы в
котелок, помазал мокром растрескавшиеся губы и глаза в опаленных ресницах.
-- Ай-яй-я-яй... Ай-яй-я-а-а-ай! -- залился обожженный человек и начал
биться, разбросал палатку, остался совершенно голый, полез за борт. Волдыри
на его теле прорывались, свертывалась белая кожа, выдавливая из пузырей
жижицу, но танкист ровно бы не чуял боли, он лез и лез за борт. Был он к
тому же и слепой -- понял я. Ефрейтор осторожно прислонил бедолагу к борту,
завернул в палатку и покаялся:
-- Зря и шевелил... Если Божья на то милость -- помереть бы тебе,
парень, поскорее... -- И, словно вняв его словам, парень смолк, распустился
телом, и тут же смолк командир на коленях у санитарки.
-- Товарищ майор! Товарищ майор! -- заверещала санитарка и затрясла
голову раненого, и он опять вскрикнул пронзительно, будто дробью стегнутый
заяц.
-- Да не тряси ты его, не тряси! -- устало сказал ефрейтор и тихо
обратился ко мне: -- Давай, браток, поить будем.
И начали мы с ефрейтором поить раненых, стараясь не наступить и все же
наступая на чьи-то руки, ноги, на мокрые бинты. Шлепало, чавкало, страшно
было шагать, не хотелось верить и трудно, невозможно было соглашаться с тем,
что брожу я в человеческой крови.
В машину заброшен брезент, широкий, грубый, американцы такими
брезентами закрывали танки, самолеты и машины. Брезент скомкан, сбит к
заднему борту -- в пути машину обстреливали, бомбили, кто мог двигаться и
выскочить из машины, -- выскакивали и прятались, те, кто не мог, залазили
под брезент и постепенно сползали к заднему тряскому борту.
-- Там, поди-ко, живых нету? -- махнул рукой ефрейтор. -- На всякий
случай все же посмотри. Я майора у этой дуры возьму, а то она его
догробит... -- И, шагнув к кабине, напустился на девку: -- Ты чЕ его
трясешь? ЧЕ тетешкашь? Кукла он тебе, майор-то? Кукла?!
Санитарка охотно уступила свое место на канистре ефрейтору, скорее
полезла в сумку и, дрожа челюстью, твердила, оправдываясь и утешая:
-- Счас, счас, миленькие... Подбинтую. Помогу. Счас... счас...
родненькие! Счас!..
-- "Счас, счас! Родненькие! Счас!" -- окончательно остервенился
ефрейтор. -- Где твой медсанбат? -- И, поправляя на майоре комбинезон,
стараясь раскопать в бинтах пальцами дырку, чтобы сунуть в рот ему смоченный
в воде грязный носовой платок, сдавленным шепотом повторил вопрос: -- Где?
-- Не знаю, -- санитарка, как в театре, нелепо развела руками. -- Все
сосны, сосны кругом, желтенькие сосны... Одинаковые... Среди сосен палатки,
палатки... -- Она вдруг залилась слезами.
Ефрейтор обругал ее:
-- Вой-яка, твою мать! Доброволец небось, комсомолец? На позицию
девушка... А с позиции хто? Глазки лейтенантам строить едете? Брюхи
накачать? Гер-ррои!..
Я поил раненых, подумав вдруг о себе, как совсем недавно меня спасали,
переправляя с плацдарма, и кто-то, а кто, я так никогда и не узнаю, так же
вот, как ефрейтор майору, держал мою голову на коленях, чтобы я не
захлебнулся в дырявой лодке.
Над Лютежским плацдармом все время шарились охотники -- "фокке-вульфы"
и штурмовики. Что-то узрев или пугая нас, они вслепую бомбили и обстреливали
из пулеметов и автоматических пушек густые сосняки. Вот пошли поблизости,
пикируют, эхом леса усиливается стрельба, шум разрывов. Пронеслись,
прогрохотали "фокки" над нашей машиной, над нашими головами, и я увидел,
как, приникнув друг к другу, прижались в кабине, загородив сразу утихшего
майора, санитарка и ефрейтор.
После грохота и неожиданного вихря минуту-другую все было в оцепенении,
еще не закричали те, кого зацепило, еще не загорелись машины и не запрыгали
с них бойцы, еще не объявились храбрые хохотуны и матерщинники, только
слышно было, как поблизости проваливается меж сучьев срубленная вершина
сосны, проваливается стариковски медленно, с хрустом, шелестом, но вот
коснулась подножья и, слабо выдохнув, легла на золеный хвойный бок.
И сразу забегало по лесу начальство, спинывая с дымящихся костерков
каски и котлы с картошкой, послышалось привычное, как для верующих "0тче
наш": "МатьМать! Мать!.." И вес покрыл визгливый голос:
-- Чьи машины? Чья колонна? Кто ее маскировать будет? Пушкин?
Из глубины леса растекался черный дым, на чьей-то подожженной машине
сыпанули лопнувшие патроны.
На дым непременно налетят. Надо бы раненых увозить поскорее.
-- Я тя прикончу, если что, -- сказал ефрейтор, отлипая от санитарки,
вцепившейся в него, и начал растирать грудь майора под комбинезоном.
Почувствовав его руку, майор снова ожил, заголосил. И все раненые
зашевелились и закричали.
-- Господи! -- внятно сказала санитарка, не двигаясь с места. -- Помоги
мне найти медсанбат. Помоги!
Продвигаясь от раненого к раненому, вливая по глотку мутной воды в
грязные, перекошенные рты, уговаривая захлебывающихся, страданием
ослепленных людей, которые вцеплялись в меня, не отпускали, я наполнялся
черным гневом, будто сырая, худо тянущая труба сажей. Фельдшер и шофер ушли
искать медсанбат -- ничего лучшего не придумали, как бросить раненых на
девушку.
-- ЧЕ сидишь? ЧЕ сидишь?
-- Счас, счас! -- подхватилась санитарка. -- Счас, миленькие!
-- Бога она вспомнила! -- рычал я. -- Отвернулся он от этого места. Ад
тут!..
Я отбросил брезент от заднего борта и увидел спиной ко мне лежащую
узкоплечую фигуру в грязном, просторном комбинезоне, подтянувшую почти к
подбородку колени и, словно от мороза, упрятавшую руки под грудью. И что-то
в темных ли волнистых волосах, в завихренной ли, "характерной" макушке, в
нежной ли полоске кожи, белеющей между скомканным воротником и
загорело-грязной шеей, пригвоздило меня к месту.
Там было еще несколько человек, лежащих друг на друге. Мертвых
встряхивало на кореньях, скатало в кучу, но скомканный танкист с
"характерной" макушкой лежал отдельно, в уголке кузова. "Да он живой! Чего
же ты стоишь, остолоп?!" -- И чувствуя -- не живой, нет, зная уже, кто это,
но заставляя себя не верить глазам своим, я перевернул танкиста и
отшатнулся: горло его забурлило мокротой, под ладонями что-то заурчало, на
меня, оскалив рот со сношенными почти до скобок коронками, обнажив серые,
цингой порченные пеньки зубов, в полуприщур смотрел сквозь густоту ресниц и
медленно выпрямлялся, будто потягиваясь в ленивом сне, дядя Вася.
Я плеснул из котелка в стиснутые зубы дяди Васи водицы, она тут же
вылилась в углы затвердевшего рта, утекла под комбинезон. Я провел ладонью
по дяди Васиному лбу, прикрыл его глаза, подержал на них пальцы и, когда
отнял руку, полоска темных ресниц осталась сомкнутой: быть может, дядя Вася
еще видел меня и теперь успокоился, подумалось мне.
Не зная, что бы еще сделать, я приподнял со лба волнистые, от пыли
сделавшиеся черствыми волосы дяди Васи, и на правом виске, у самой почти
залысины увидел три белеющие царапины -- следы зубов неистового коня Серка,
отметину деревенского детства, которое дядя мой не помнил, если и помнил, то
не любил о нем говорить.
Сколько я простоял над мертвым дядей Васей, вклеившись коленями в
кровавую жижу, не знаю, как вдруг услышал, что меня трясут за плечо.
-- Браток! Браток! Ты чЕ?..
-- Это мой дядя, -- с трудом разомкнул я рот.
-- А-а, -- протянул ефрейтор и спохватился: -- Родной? -- уточнил
зачем-то. Я кивнул.
-- Вот! -- вновь разъярился ефрейтор. -- Хорошие люди гибнут. А эта...
Врач где? Медикаменты? Вода? Спирт? Где медсанбат, спрашиваю? Мы не нашли
медсанбат... -- напустился он на санитарку. -- Ты зачем на передовую ехала?
-- Я не знаю. Я не знаю, -- повторяла санитарка пусто, отрешенно. --
Пусть меня расстреляют...
-- Расстреляют, расстреляют... -- прогудел ефрейтор.
-- Бейте меня, бейте!..
-- Помогай. Чего сидишь? -- рявкнул он.
Девушка ринулась на голос, упала, запнувшись за раненого, вышибла у
ефрейтора пустой уже котелок.
-- Не гомони! Уймись. Ищи медсанбат.
Когда девчонка охотно спрыгнула со "студебеккера" и помчалась по лесу,
ефрейтор вернул ее тяжким матом:
-- Сумку-то! Сумку оставь, дура...
Мы помолчали маленько. Замолк и майор, не шевелился больше, умер,
видно.
-- Отдай мне его! Я хоть по-человечески похороню, -- показал я на дядю
Васю.
Ефрейтор озадаченно нахмурил лоб, почесал затылок.
-- Не положено.
-- А кто тут устанавливал, чего положено? Обращаться так вот с ранеными
положено? Бросать на произвол... Документы и награды в сумке посмотри.
Ефрейтор поспешно и угодливо закивал головой, расстегнул сумку.
-- Здесь.
-- Похоронную напишите в Игарку.
-- Да знаем мы его, знаем, -- уважительно протянул ефрейтор. -- Я хоть
недавно в танковой бригаде, и то слышал: "Сорока, Сорока..." На хорошем
счету был. Его после Киева хотят... хотели, -- поправился ефрейтор, -- на
офицера послать учиться...
Значит, дядя Вася мечтал о военном чине -- погон-то со звездочкой с
умыслом рисовал! Ну, тогда девки снопами бы валились.
Ефрейтор поднял и подал мне на руках, как ребенка, дядю Васю. Я принял
его негнущееся тело, в котором что-то жулькало и перекатывалось, стянул с
себя плащ-палатку, завернул убитого и поволок скорее по просеке, пока не
передумал ефрейтор и никто из законников не перехватил. Неподалеку от Пущей
Водицы я перетянул все еще сочащийся сукровицей живот дяди Васи бинтами,
переодел его в чистое нижнее белье -- надвигалось зимнее переобмундирование,
оно происходило на фронте к Седьмому ноября, и я успел получить две пары
белья, нательное и теплое, также брюки с гимнастеркой. Исподнее белье я мог
пожертвовать покойному, навоююсь досыта и в одной верхней паре белья.
На кухне я попросил воды, привезенной под вечер с Днепра, умыл лицо
дяди Васи, вытер его сухой онучкой, заменявшей мне полотенце. Друзья помогли
выкопать могилу. Копалось податливо, песок "плыл", и где-то в полпояса
глубины я опустил тело дяди Васи, завернутое в кусок брезента,
пожертвованного нашим шофером.
Закопал, прихлопав могилу лопатой, потом взял на ближней батарее топор,
срубил сосенку, затесал ее по стволу и при свете фонарика написал имя,
отчество и фамилию своего дяди, подумал, что бы еще изобразить -- до
обидного куцей получилась надпись, и добавил: -- "Танкист. Погиб 5 ноября
1943 года". Здесь же, неподалеку от могилы я зарыл ослизлые пожитки дяди
Васи -- какой-то обычай смутно помнился: одежду покойника следует раздавать
родственникам или уничтожать. Эта кому нужна?
Я лежал лицом во все еще теплом песке, и такая во мне была пустота, так
болела контуженая голова, так пекло недолеченный глаз, что даже не было сил
ни о чем думать, что-то вспоминать, хотелось уснугь и, хорошо бы, не
проснуться. Но спины моей коснулся холод, сверху закапало, я откинулся
затылком на комелек и на самом деле уснул, и во сне, наяву ли, повторял и
повторял: "Христос с тобой, Вася! Христос с тобой..."
Ночью мы продвигались по свежепрорубленной трассе, достигли наконец
опушки и со связистскими катушками, с телефонными аппаратами, стереотрубой,
буссолью, планше- том, оружием отправились оборудовать наблюдательный пункт
па окраине Пущей Водицы и в лес более не вернулись.
В ночи над сосновыми борами горело небо, с западной стороны вспыхивали
огромные, в середине адски светящиеся взрывы. Клубясь, катились они вверх,
раздвигали темень, приподнимали небо и, соря ошметками огня, рассыпали
трубы, столбы, рельсы или выранивали сверху большой, светящийся окнами дом,
и он медленно, беззвучно разваливался, потом докатывался могучий гром, от
которого вздрагивала, колебалась под ногами земля и в сосняках начинали,
словно бы со страху, валиться деревья -- фашисты разрушали великий город
Киев.


http://kra_jn.livejournal.com/144031.html (подчеркивание убрать)

И - да - я ленточку к зеркалу машины привязывал на это 9-ое мая.
Одно другому не мешает.
Subscribe

  • Настоящие Том и Джерри

    Пост сложный, про всё вместе. Даже про Байдена. Мама, у которой сейчас гостим, рассказала, что после раскулачивания, когда они вернулись "домой" и…

  • Дневниковая

    Вчера весь день наблюдал за внуками и внучкой, возил их туда-сюда на машине и общался в меру сил. Вере у нас 1,3(3) года, Вовке вчера исполнилось 4,…

  • Не так-то и просто

    Тут с hunting_kitten, у которого намедни ДР бы, зацепили интересную тему. И решил я постик слепить, пока пионеровирусы спят и видят сны.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments